Туристский форум Карелия-2010 Туристический портал



Содержание:



ГлавнаяЛюди оленьего края ⇒ Закон Жизни


Закон Жизни

В течение всего июня 1948 года, когда мы еще находились в Заливе Ветров, Энди так добросовестно преследовал карибу во имя науки, что заставил меня вспомнить о том, что и я тоже в некотором роде биолог. Я успокоил свою совесть коллекционированием мелких зверьков, которые обитают во мхах и лишайниках равнин. Мои орудия лова состояли из трех дюжин обыкновенных мышеловок, расставленных на большом расстоянии друг от друга и снабженных маленькими флажками из красной материи, чтобы я потом мог их разыскать.

Как-то я, между прочим, попросил Утека проверить часть моих мышеловок, взяв на себя остальные. Через час, когда я закончил свою работу и возвращался к дому, Утек присоединился ко мне. Он был с походным мешком из оленьей кожи и, идя трусцой через тундру, держал его на почтительном отдалении, словно в нем находилось нечто чрезвычайно ценное и хрупкое.

Удивленный, я поинтересовался, что такое он нашел, но на этот раз он оказался неразговорчивым и не ответил на вопрос, если не считать каких-то нечленораздельных звуков. Он казался озабоченным, и я не стал настаивать на ответе.

Придя в хижину, я раскрыл свой мешок, извлек оттуда полдюжины мышей и леммингов и выложил свою добычу на стол. Утек следил за мной с изумлением. Наконец я спросил у него, попалось ли что-нибудь в те мышеловки, которые обследовал он. Ихалмют сразу оживился, развязал свой мешок и, покопавшись в нем, достал маленький сверточек, аккуратно обернутый мхом. Эту штуку он вручил мне и, пока я развертывал ее, внимательно смотрел на меня. В свертке оказалась единственная мышеловка, лежащая на пласте шоколадно-коричневого торфяника, на котором ясно и четко отпечатался след волчьей лапы. Несколько озадаченный этим, я повернулся к Утеку и спросил его, что должна означать сия странная комбинация. Утек ужасно смутился и даже рта не раскрыл. Когда же я попытался добиться от него ответа, он что-то пробормотал, запинаясь, и убежал в свою палатку.

А несколько позднее ко мне зашел Охото, самый непосредственный и наименее робкий человек из всех ихалмютов. Я показал ему странную добычу Утека и попросил разъяснить ее значение. Мне показалось, что он тоже не сразу обрел дар речи, но в конце концов он сообщил мне то, что я хотел узнать.

Это был блестящий пример «эзоповского языка», если так можно выразиться. Но для меня это явилось великолепным примером той необыкновенной деликатности, которую могут проявлять эскимосы, когда они чувствуют себя обязанными дать совет «белому» человеку, потому что у того, бедняги, больше денег, чем ума. Утек осмотрел мои мышеловки, и ему стало совершенно очевидно, что я не собирался ловить ими ни песцов, ни волков. Но даже в самом фантастическом сне не могло ему присниться, что для «белых» людей представляют какую-то ценность лемминги и мыши и что я буду намеренно ловить этих зверьков. Поэтому ихалмют, видимо, счел меня невероятно наивным в вопросах ловли зверей. Будучи моим названым братом, он считал своим долгом объяснить мне всю бесполезность моих методов охоты, но таким образом, чтобы я не почувствовал себя ни обиженным, ни глупым. Вот почему Утек надеялся, что когда я увижу большой волчий след рядом с маленькой хрупкой ловушкой, то пойму суть дела без всяких слов.

Когда Охото пояснил мне все это, я почувствовал досаду и раздражение: ведь со мной обошлись, словно с несмышленым мальчишкой. Я позвал Утека к себе и принялся весьма пространно растолковывать ему, почему мне нужны были именно мыши, а не волки. И Утек, уловив в моем голосе нотки негодования, слушал с самым сосредоточенным видом все, что я старался ему объяснить о музеях, о науке и прочих непонятных вещах.

Когда я закончил, Утек молча взял несколько моих ловушек и ушел. На следующее утро на моем рабочем столе лежали пять мышей. Однако Утек никогда больше не возобновлял разговора о ловле этих зверьков и не выказывал никакого интереса к совершенствованию моих приемов ловли мышей. Вмешавшись – хотя он и сделал это очень осторожно – в мои дела, он тем самым нарушил основной закон своего народа и, возможно, поэтому чувствовал себя неловко.

Да, таков первейший нерушимый закон этих краев: то, что делает человек, священно, и никто не имеет права вмешиваться в его дела, за исключением лишь таких случаев, когда действия одного человека могут представлять опасность для остальных членов общества. Но это вовсе не значит, что здесь отказывают соседу в помощи, если он в ней нуждается. Наоборот, второй и, вероятно, самый главный закон Барренс гласит: пока хоть в одном жилище имеется еда, снаряжение или человек, обладающий физической силой, никто в стойбище не должен испытывать нужды в этом.

Этот обычай привел к обобществлению всех материальных средств в наиболее реальном и лучшем смысле этого слова. Тем не менее личная собственность все же существует, что может показаться труднообъяснимым парадоксом. Скажем так: каждый предмет быта является личной собственностью определенного человека или семьи. Но если в стойбище придет незнакомец и попросит копье для охоты, он вправе взять любое у кого угодно. При этом ему совсем не обязательно спрашивать разрешения у владельца копья, хотя обычно он это делает, и никакого возмещения за это от него также не ждут. Он может возвратить копье, когда надобность в нем минует, может не возвращать, потому что теперь оно стало уже его собственностью, а не чем-то взятым во временное пользование.

Разумеется, этим обычаем здесь не злоупотребляют. Используя его благоразумно и только в случаях действительной необходимости, люди существенно облегчают себе условия жизни в Барренс. Тот, кому нужно, например, копье, всегда изготовит его для себя сам, если у него есть время и необходимые материалы. Однако, когда возникает неотложная надобность, он просто берет копье у соседа, который охотно выручит его.

Такой необычный подход к проблеме собственности сначала раздражал меня – до тех пор, пока я не понял его значения. Когда я впервые очутился среди ихалмютов, то они, с их поверхностным знанием нравов «белых» людей, поступили со мной так же, как они поступают друг с другом. Они и понятия не имели о пропасти, разделявшей нас в понимании законов и обычаев. К примеру, у меня было ружье – трофей, приобретенный на войне, которым я очень дорожил. Это было прекрасное ружье для охоты на оленей, оно всегда находилось при мне, где бы я ни был, и ночью стояло рядом с моей постелью. Стрелял я из него редко, потому что не занимаюсь стрельбой для развлечения или в целях спорта, а таких случаев, когда нам с Энди нужно было мясо для еды, было мало, так как эскимосы снабжали нас отлично.





karelia2010@list.ru
© 2010-2011 Все права защищены.
В случае перепечатки материалов ссылка на
www.karelia2010.ru обязательна!